• Главная
»
• Оккультные
»
• Оккультные воззрения Дугина
»
• Тайна Дугина

Тайна Дугина - 23.02.26

Вкупе с антисциентизмом и антитехницизмом Дугина его призывы к смерти в текущее время выглядят прямо как издевательство, хотя лично я и не сомневаюсь в том, что ему недостаёт ни цинизма, ни самокритики для понимания этого...

Что рождает «Великий сон Логоса»?

Рецензия на коллективную монографию: Великий сон Логоса. Философия Александра Дугина между мифосом, пафосом и хаосом. СПб.: Алетейя, 2025

«В игры втягиваем так, чтоб каждый
думал, что у него будет касса»
Владислава Броницкая

Мы живём среди тайн. Чем были полны наши родные умершие, мы знаем лишь отчасти (я пишу это после Вселенской родительской субботы), и не больше знаем о живых. Много тайн содержится в каждом из нас для самих себя. Так и Александр Дугин – тайна. Легко расщепить на составляющие амальгаму его мыслей и слов, подцепить на пинцет научной критики и показать неакадемичность: легко, но, впрочем, скучно. А единство этих разных голосов его жизненных проявлений, их точка сборки, характер их влияния, судьба человека, провозгласившего себя русским Мерлином, остаются тайной. Кто-то скажет: секрет Полишенеля, ибо на всякого мудреца довольно и простоты, и тщеславия, чтобы быть использованным. Отчасти так и есть. Но мне хотелось бы видеть больше.

Антидугинская монография

Случилось, что после того как Дугин безуспешно ходил приступом на Институт философии, а именем Ивана Ильина таки завладел, академические деятели наконец вняли уже и ранее звучавшим призывам обратить на него внимание и дать оценку его творчеству, влиянию которого, как точно заметил один из авторов сборника, «в большей степени поддаются молодые ищущие люди, находящиеся в ситуации духовного кризиса и не имеющие системного гуманитарного образования»[1]. В результате явился сборник под названием, обыгрывающим надписание известного офорта Гойи, с юмористическим подзаголовком. Под обложкой там, впрочем, почти нет ничего смешного и, да простят мне авторы, очень много скучного. Сам Дугин в этом, конечно, виновен, но лишь отчасти: он действительно вопиюще неакадемичен в своих титанических трудах (одни только 26 книг «Ноомахии», написанные за пять лет, говорят о нечеловеческом типе творчества), однако именно поэтому попытка всерьёз «проверять» его в этом плане превращается в сплошное занудство.

Автор введения Владимир Витальевич Сидорин из ИФ РАН, приводя первые примеры (в дальнейших статьях они множатся и множатся) научной некомпетентности Дугина и его постмодернистской манеры играть с фактами, в качестве обоснования необходимости не игнорировать, а говорить о нём – при том что игнорировать учёному сообществу и привычнее, и комфортнее, – указывает на «всё бóльшие масштабы дугинского медиапроекта»[2]. Однако сам способ говорения, выбранный большинством авторов, может быть, бьёт мимо цели. Дело в том, что ищущие молодые люди сами со временем отходят от Дугина, напитавшись его контркультурным импульсом. Данная публикация может помочь им, но не сильно сократит путь по сравнению с систематическим образованием как таковым. Адепты же дугинского учения (которые, подобно текущей воде, проходят через него, но редко задерживаются в нём надолго), скорее всего, не станут брать в руки критику, которая, будучи направленной на их гуру, не содержит аналогичной своему предмету по напору и живости мировоззренческой полемики с ним.

На пути к постановке проблемы

Первая статья в сборнике написана человеком, который как раз был таким адептом и благополучно преодолел это сам, продолжив своё развитие уже как православный историк философии, апологет и миссионер. Аркадий Маркович Малер критикует Дугина уже многие годы, и он один из немногих, кто пытается систематически реконструировать его учение, впрочем, едва ли поддающееся такой операции. Статья Малера хорошо структурирована: он сначала даёт очерк интеллектуальной биографии Дугина, затем рассматривает последовательно целый ряд существенных пунктов дугинизма. Желающий систематизировать свои знания о взглядах Дугина, не читая его самого, вполне может сделать это здесь. (Естественно, не претендуя в этом случае на самостоятельную критику мэтра). Благодаря этому и другим полемическим трудам А.А. Малера можно увидеть единство мысли Дугина на протяжении всех обозримых этапов его развития. И это – важный результат, потому что в данном ракурсе мысль Дугина оказывается не постмодернистской ироничной игрой, но следствием одержимости некой идеей. Однако что это за идея, позволившая создать «очень впечатляющий, многообразный, масштабный мировоззренческий синтез»[3], так до конца и не видно.

Во всей коллективной монографии есть только ещё одна статья с таким же системным подходом, за авторством историка русской философии Юрия Владимировича Пущаева[4]. В последние годы он написал много критических статей о Дугине, в том числе серию публикаций на сайте «Русская истина», в основном опровергающие, – и совершенно справедливо, –  тезис, что Дугин имеет какое-либо отношение к консерватизму, а в особенности к русскому. Пущаев тоже отмечает единство мысли Дугина в её развитии, причём выдвигает тезис, что системность эта полностью основывается на западных представителях интегрального традиционализма, школы геополитики и «консервативной революции»; она чужда и даже враждебна всей традиции русской философии. Популярность Дугина Пущаев связывает с общим кризисом русского патриотического движения, наступившим вслед за его выходом из полуподполья в эпоху Перестройки, и этой интуиции тоже нельзя не отдать должного.

Действительно, не только популярность Дугина, но и он сам – симптом кризиса, а именно (добавлю уже от себя) ненужности настоящего имперского патриотического движения (в России ли, на Украине ли и т.д.) для экономической и социальной модели, интересы которой диктуются сырьевыми и финансовыми потоками, а не исторической памятью и судьбой «затратных» территорий с их населением. Именно эта ненужность и вызывает к жизни те сновидческие таблетки для патриотов, которые представляют собой дугинские эскапады, прохановские ламентации, соловьёвские переливы, прилепинские красно-белые турниры красноречия и прочее – каждый сверчок для своего шестка. Возможно, некоторые из этих людей, не являясь только лишь запатентованными ртами, пытаются заклинать саму эту модель, но такие заклинания подобны попыткам превратить осла в орла, или лучше – переименовать его. Что-то такое было где-то у Козьмы Пруткова.

Статья Юрия Пущаева тоже хорошо структурирована: в ней последовательно, насколько это возможно, излагается политология и социология Дугина. Но что интересно: начав с призыва к серьёзному анализу «толстых книг» Дугина и осторожных оценок вроде «не теория, а лишь заявка на неё»[5], автор приходит к таким характеристикам, как «социологическое фэнтези», «да он волшебник!» и т.д.[6] В итоге, вопрос о том, стóит ли на самом деле читать «толстые книги» Дугина тому, кому это не доставляет эстетического удовольствия, остаётся открытым: ведь, опять же, возникает подозрение, что умы, с увлечением воспринимающие фэнтези, не готовы к принятию скучной академической критики, в то время как умы, его цинично использующие, понимают всё не хуже, а то и лучше нас.

Одну очень важную мысль из статьи Ю.В. Пущаева я, однако, хочу отметить особо: «Общество и мир, по Дугину и [Жильберу] Дюрану, – это продукт свободной игры воображения»[7]. Хотя такая характеристика теории Дюрана, по-моему, неточна (игра всё-таки не только свободна, но и закономерна), она и при этом бьёт прямо в десятку. Действительно, чтобы понять Дугина, необходимо радикально переориентироваться с объективного на субъективное, с позитивного на мифологическое, с продуцируемого природой на производимое человеческим воображением. Только здесь и можно дать ему бой за умы ищущей молодёжи, потому что позитивное от неё никуда не денется, но с утратой идеальной ориентации оно закономерно вызывает у неё «тошноту».

После статей Малера и Пущаева, в наибольшей степени обобщающих из всего сборника, мы приходим к кульминации проблемы: чтобы полемизировать с Дугиным по-настоящему, т.е. отбивая у него аудиторию (а какова ещё цель полемики, разве только наставить самого русского Мерлина на путь истинный?), то это нужно делать в такой же яркой, зовущей к делу манере, в какой работает он сам. Дугин – талантливый педагог, о чём говорит, в частности, его способность сохранять в орбите интеллектуального влияния своих собственных детей. Гаммельнская суть его педагогики состоит, однако, в том, что ни к какому делу он на самом деле не зовёт. Его ученики, штудируя «толстые книги» гуру, во многом просто теряют время подобно заядлым толкинистам и любителям полемизировать о достоинствах героев Мартина. И это соответствует духу времени, когда всякую потенциальную идеалистическую активность считается безопаснее всего замыкать на сферу воображения, чем более поглощающего её, тем лучше.

Отдельные штрихи не в глаз, а в бровь

Остальные статьи посвящены частным аспектам дугинской интеллектуальной амальгамы. Историк русской философии Александра Ивановна Вакулинская из ИФ РАН показывает, что учение Дугина не имеет никакого отношения к философии Ивана Ильина, центр имени которого он сейчас возглавляет[8]. Вопрос представляется столь очевидным, а читательские аудитории Дугина и Ильина – столь разными, что целью статьи оказывается как будто бы урезонить и пристыдить должностных лиц, которым пришла в голову хулиганская идея объединения Дугина с Ильиным в одну институцию. Впрочем, нельзя исключать возможности, что некоторые молодые умы, нацеленные специально на консерватизм, благодаря такой статье, могут переключиться с Дугина, ещё не слишком их поглотившего, на Ильина.

Доцент Уфимского университета Рустем Ринатович Вахитов подобным образом показывает, что Дугин является не более чем дилетантом в истории отечественного евразийства[9]. Хотя евразийцам, в отличие от Ильина, Дугин мог симпатизировать вполне искренно, в особенности на почве национал-большевизма, понятно, что для него их идеи – только часть авторского коллажа, но не самоценный предмет исторических изысканий, так же как пребывание в академических институциях было и является для него способом получить доступ к подрастающим поколениям, а не служением науке. Кажется, в этих тезисах трудно найти новизну, хотя скрупулёзность их аргументации может быть различной.

Статью Алексея Михайловича Гагинского, посвящённую дугинской интерпретации Хайдеггера, предваряет эпиграф из Эдуарда Лимонова: «А Дугин ведь сказочник». В статье показано, что, хотя Дугин с презрением отзывается о переводах и комментариях трудов немецкого мыслителя, сделанных русским философом (и в своём роде русским Хайдеггером, на место которого метит сам Дугин) Владимиром Вениаминовичем Бибихиным, в действительности свою трактовку Хайдеггера он строит во многом на бибихинских переводах и комментариях. Впрочем, это справедливое обвинение мало затрагивает дугинский метод, построенный по принципу склейки всего пригодного, кому бы оно ни принадлежало. Помимо этого, Гагинский подробно и добросовестно критикует целый ряд положений собственного учения Дугина, восходящих к идеям его учителя Евгения Головина.

Здесь, на мой взгляд, происходит один сбой, который делает статью Гагинского, хотя она насыщена историко-философской конкретикой и разбором больших дугинских цитат, нединамичной: читая её, будто зависаешь в бесплодном созерцании очевидности. Дело в том, что Гагинский, с одной стороны, слишком серьёзно относится к высказываниям Дугина (например, о креационизме и манифестационизме в истории религии), недооценивая тот факт, что Дугин использует все эти высказывания только как приманки, центр его интереса вовсе не в историческом разборе. С другой же стороны, собственное учение Дугина в целом слишком далеко от исканий Гагинского, чтобы заинтересовать его всерьёз. В результате, он приходит к выводу, что вся «южинская метафизика», и учение Дугина в особенности, есть просто «злая сказка»[10]. Но если это злая сказка, то чем же была очарована Дарья Дугина, девушка по всем известным мне свидетельствам умная (да и сам я однажды принимал у неё экзамен) и добрая, когда продолжала оставаться в орбите идей своего отца? По-моему, беда в том, что Дугин как раз не злой сказочник, а скорее персонаж злой сказки, не видящий своей действительной роли. Понять его «злые», «хаотические» речи можно только из контекста полноты его учения, на что по-настоящему сил хватает лишь у адептов, и если мы хотим помочь им выйти из морока, нет смысла закрывать им путь к диалогу, уличая в тотальном зле. Наконец, если бы сказка Дугина и была полностью злой, остаётся ещё вопрос: а где добрые сказочники, которые могли бы исцелить современное инфантильное сознание, эскапирующее в сказку от психоделической действительности постиндустриального панка?

Довольно серьёзный диалог с Дугиным, как с идеологом, представлен в небольшой статье Николая Игоревича Герасимова об анархизме[11]. Автор показывает, что анархизм привлекает Дугина своей радикальностью, но отталкивает антииерархичностью. Дугин мог бы «вписаться в академический мейнстрим», используя работы учёных критиков анархизма, но не делает этого, поскольку сам не является представителем философии здравого смысла, к которой фактически примыкает эта критика[12]. В данном случае Дугин оказывается у Герасимова достаточно честным и последовательным. Проблема, пожалуй, заключается в том, что как раз идеологом Дугин в действительности быть не может, поскольку востребован именно той эпохой, которая противится появлению любой реальной идеологии. Поэтому его отношение к анархизму вряд ли страдает от своей непоследовательности.

Последняя статья в сборнике написана на английском языке социальным философом Аббасом Джонгом из Гумбольдтовского университета, на тему существования русской философии. Автор отвергает апеллирующий к авторитету Хайдеггера подход Дугина, согласно которому русской философской традиции не существует, и с хайдеггерианских же позиций доказывает её существование[13].

В сборнике имеются также две рецензии: Ксении Владимиировны Ворожихиной на книгу Дугина «Бытие и Империя» (2023), и Фариса Османовича Нофала на часть «Ноомахии», посвящённую «семитскому логосу». Обе рецензии демонстрируют (случай не новый) некомпетентность Дугина в ряде исторических вопросов, его софистическую игру с фактами и понятиями, причём рецензия Нофала прямо-таки искрится весельем. Нофал арабист; мне приходилось слышать, что иранисты выпускают из рук соответствующую часть «Ноомахии» тоже с улыбкой. Но вообще предположить, что Дугин с равным знанием всех подробностей материала писал каждую из 26-ти книг о «логосе» регионов мира, включая Океанию, появившихся в общей сложности за пять лет, даже с целью критики было бы несколько чересчур серьёзно.

Так в чём же наконец проблема?

Всё сложное в конечном счёте разрешается в нечто простое, ведь его части не могли бы согласоваться, не имея общего принципа. Так апостол велит христианину «пленять всякое помышление в послушание Христово»[14], чтобы поток мыслей не был пленён противной силой. Так и у Дугина, насколько он систематичен (а он, несомненно, систематичен в определённой степени), есть идея, и это не постмодернистская ирония. Эта идея и является его тайной, о которой я сказал в начале своей рецензии. Теперь настало время поговорить о ней.

Хорошо известно, что Дугин начал с увлечения конкретным изводом контркультурного андеграунда, в котором существовал элемент посвящения. Идею посвящённости, а с ней и неизбежно идею иерархичности он проносит через всю жизнь. Её можно трактовать очень по-разному, так же как, например, расизм может быть «биологическим» или «духовным». Но главное, что если носитель идеи иерархичности как таковой может самого себя ставить в низ иерархии, то у носителя идеи посвящённости такой возможности нет: он просто ничего не знал бы о посвящении, если бы сам не был посвящённым.

Итак, Дугин – посвящённый, что бы под этим ни подразумевалось. Его эзотерический язык, эзотерическая игра (он ли подражает в ней постмодернистам, или они – посвящённым всех времён?), смешанное со снисходительностью высокомерие, которое привлекает к нему молодые сердца – всё это принадлежности такого сознания.

Но этого мало для понимания Дугина.

Второй фундаментальный факт заключается в том, что он имел счастье родиться в России. Едва ли кто-то, даже из совсем не склонных к романтизму людей, будет оспаривать тезис, что Россия обладает необычной и достаточно долгой историей как одна из крупнейших мировых стран, которая несколько раз участвовала в решении судеб мира и намного большее число раз обвинялась в попытках такого участия с целью, хорошо известной по учебникам пропаганды, в ходе столкновения её национальных интересов с интересами других больших держав. Иногда казалось, а многим, даже некоторым из родившихся в России, кажется и теперь, что не менее, чем весь Запад нужен для того, чтобы обуздать потенциальную агрессию «варварских орд» Московии. В известном смысле почётно иметь такую репутацию, особенно когда против тебя мобилизуется мировой гегемон, даже если на самом деле он, обвиняя тебя во вселенских аппетитах, намерен лишь поудобнее вытянуть ноги под твоим сидением.

Посвящённый, родившийся в такой стране, и вдобавок в эпоху, когда всякая иерархия была, по-видимому, обнулена конечным торжеством демократии, естественно видит своё значение иначе, чем если бы он родился в Аргентине или Словении. Оригинальные мыслители бывают везде, но только в нескольких точках земного шара человек может возмечтать непосредственно, не через литературное ремесло, а прямо через уши курсантов академии Генерального штаба повлиять на судьбы целого мира. Вот причина, по которой таланты Дугина не раскрылись так, как у классических западных традиционалистов, большинство из которых имело менее завидное стартовое положение во вселенной: его дарования остались почти сырыми, не обточенными никаким ремеслом, разве что снабжённые знанием нескольких языков и блестящей памятью, что предопределило его путь не через академические институции, а как бы между ними.

Человек с идеей посвященности в одной из самых великих и своеобычных стран мира, если от этой своей посвященности не отшатнётся к покаянию, к осознанию того, что «ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг»[15], легко может возомнить себя пророком, особенно когда его язык очень хорошо подвешен. Это и есть третья, интегральная составляющая тайны Дугина: его собственное Я, значение которого выросло перед ним до исполинских размеров пророка, призванного спасти Традицию именно через ту страну, которая по исторической судьбе своей, по самому своему масштабу представляет проблему для любого гегемона.

При этом судьба Традиции переплелась для него с судьбой России вполне органично, так как этому на текущем этапе подыграл сам Запад, с одной стороны, имитируя демонтаж иерархий, с другой – расчленив и унизив Россию после провала коммунистического эксперимента, с критики которого и стартовал тот андеграунд, где Дугин получил своё посвящение. Всё сходится, как будто и в самом деле было подстроено каким-то невидимым охотником за душой нашего героя.

И вот в чём трагедия

Свидетельства того, что судьба смеётся над самозванными пророками, можно без труда отыскать. Если бы Дугин был одним из тех, кто, как бывшие лидеры движения «Наши», одинаково комфортно чувствуют себя во всех средах, трагедии бы не было, была бы пелевинская злая сказка в чистом виде. Но я полагаю, что Дугин любит Россию, как любит он и мифический «золотой век» Традиции. Какова же его роль в истории любимой страны?

Развивая идеи евразийства, Дугин думал, что пропагандирует «абсолютную экспансию». Его мало волновало то, что экспансия не может быть абсолютной, и что исторически русские «собиратели земель», особенно до нелюбимого им Петра, всегда предпочитали синицу в руке журавлю в небе. Вероятно, увлечь молодых людей мечтой казалось ему важнее, чем размениваться на конкретику опостылевшего ещё в советское время ответственного государственного служения.

Но в результате мы видим, что евразийская идея служит лишь размыванию русского элемента в государствообразующем принципе существования нашей страны, что противоречит её историческим основаниям и ведёт к очередному авантюрному эксперименту, чреватому её дальнейшим распадом. Здесь можно было бы удержаться за православие, которое способно восполнить истончающуюся русскую этничность по подобию византийской, через обращение других в свою веру. Но интегральный традиционализм слишком экуменичен для этого, и все реверансы в адрес православия остаются скорее способом пустить пыль в глаза русским, чем поддержать их исторически религиозно-мотивированное государственное служение.

В этом смысле справедливо кто-то из авторов сборника указал на сходство интегрального традиционализма с троцкизмом: Россия здесь не самоценна, она, скорее, хворост для пожара мировой «консервативной революции», которая и с эсхатологической, и с исторической точки зрения, конечно же, является таким же обманом, каким была и мировая революция коммунистическая.

При этом сам Дугин с годами всё больше погружается в среду единоверия – старого обряда внутри Московского Патриархата. Искренен ли он в своих хвалах Христу? Я думаю, что да. Христос сильнее Диониса, и Дугин далеко не первый из тех, кто это почувствовал. Древнерусская церковная культура сильнее мамлеевских фантазий и головинских радений. Само понимание того, что к Традиции необходимо приобщиться через церковность, а не самодеятельность, уже стало шагом вперёд. Следующим шагом должно было бы стать исправление всей Традиции по Святым Отцам, но на него у Дугина пока не хватило духа. В своём воцерковлении он ещё далеко не прошёл всего пути, не сжёг свои «колдовские книги».

Понятно ведь, что преподобный Иосиф Волоцкий не погладил бы его по голове за каббалу, сквозящую из некоторых его текстов (таких, как «Русская Пасха») практически на уровне плагиата. Кроме того, здесь, в церковной жизни, особенно ясно выразился его характер ненастоящего пророка: никто из настоящих пророков не согласился бы иметь своим покровителем человека, который увёл из семьи жену многодетного священника. Желание быть пророком и магом на денежном довольствии у князей и сынов человеческих ещё не вело ни одного служителя культа к послушанию подлинным церковным уставам.

Апеллируя к прошлому, Дугин часто противопоставляет мифическую Традицию науке и технике, отрицает необходимость их развития, призывает даже, как в «Дао дэ цзин», к их демонтажу. Связать подобные настроения с патриотизмом – удачный ход для обслуживания той нехитрой идеи, согласно которой можно хорошо прожить, продавая сырьё и покупая всё остальное. К чему же готовил, в итоге, Дугин курсантов академии Генерального штаба – уж не к тому ли, чтобы высокотехнологичная война оказалась для них полной неожиданностью? Что сделал для предотвращения унизительной зависимости от китайских, американских, иранских технологий? Высокопарными словами тут делу не поможешь. И хотя дугинское влияние на подобные процессы, обратное приписываемому ему влиянию на «имперские амбиции России», не стоит преувеличивать, его появление на этом поприще, как минимум, симптоматично.

То же касается и дугинского культа смерти, который с наибольшим правом может претендовать на роль «злой сказки». Понятно, что, призывая убивать и умирать, философ имеет в виду бессмертие, а также бесстрашие перед смертью, а не нечто нигилистическое, и лишь косвенно в этих призывах сохраняются его былые увлечения сатанизмом, до конца, наверное, так и не изжитые, которые он пытается интегрировать в свой традиционализм и как-то подчинить светлому началу в высшем синтезе (здесь для него примером, опять же, является каббала). Но эти призывы приходятся как нельзя «кстати» именно тогда, когда русский народ впервые в своей истории оказался на нисходящей демографической линии, так что сбережение людей, грамотные и высокоточные превентивные действия стали уже не элегантностью гения, подобного суворовскому, а просто тем, без чего вскоре может быть достигнута точка невозврата. Вкупе с антисциентизмом и антитехницизмом Дугина его призывы к смерти в текущее время выглядят прямо как издевательство, хотя лично я и не сомневаюсь в том, что ему недостаёт ни цинизма, ни самокритики для понимания этого.

Трагедия Дугина заключается в следующем. В России он фактически оказался частью процесса купирования русского имперского, даже просто государственнического патриотизма, его направления в безопасное русло фэнтезийно-мечтательного безсилия. На Западе – больше того, в Восточной Европе, в СНГ и на Украине – частью процесса формирования пугающего, мнимо-империалистического образа России, консолидации, мобилизации широкого антироссийского фронта и маргинализации прорусских настроений. На это во многом расходовались его таланты, и этого печального итога он, похоже, не осознал.

Дугина «сделали» те, против кого, как он думает, он всю жизнь боролся: обладатели и любители тех самых «материальных ценностей». Но это ещё не конец. Быть может, когда-нибудь он подаст своим ученикам пример высокого мужества признания своих ошибок.

[1]     Малер А.М. Мировоззренческие стратегии Александра Дугина // Великий сон Логоса. Философия Александра Дугина между мифосом, пафосом и хаосом. СПб.: Алетейя, 2025. С. 78.

[2]     Сидорин В.В. Вместо предисловия, или О манипуляциях, манёврах и фокусах // То же. С. 13.

[3]     Малер А.М. Цит. соч. С. 78.

[4]     Пущаев Ю.В. Дугин как “анти-консерватор”: интегральный традиционализм, консервативная революция и социологическое учение А.Г. Дугина // То же. С. 187-230.

[5]     Там же. С. 199.

[6]     Там же. С. 211.

[7]     Там же. С. 221-222.

[8]     Вакулинская А.И. Иван Ильин против Александра Дугина: коллизии идеологических поисков современной России // То же. С. 82-110.

[9]     Вахитов Р.Р. А.Г. Дугин как исследователь евразийства 1920-1930-х гг. и публикатор евразийских текстов // То же. С. 110-123.

[10]    Гагинский А.М. Злые сказки Дугина, или Хайдеггер для чайников // То же. С. 157.

[11]    Герасимов Н.И. Неудобный анархизм: анархистская мысль в отражении политико-философских воззрений Александра Дугина // То же. С. 176-186.

[12]    Там же. С. 184.

[13]    Jong A. Dugin, Heidegger and the Problem of Russian Philosophy // То же. С. 231-255.

[14]    Второе послание к Коринфянам, 10:5.

[15]    Откровение Иоанна, 3:17.

Автор Илья Вевюрко

20.02.2026

Редакционный комментарий

Важным событием интеллектуальной жизни прошедшего года стал выход в свет в издательстве «Алетейя» сборника статей российских философов, посвященного творчеству Александра Дугина. Название сборника «Великий сон Логоса» отражало заведомо критическое отношение авторов к этому мыслителю и его учению. Разумеется, такая акция в определенной мере была вызвана действиями и высказываниями самого Дугина, призывавшего в последнее время чуть ли не к физической расправе со своими оппонентами. При этом Дугин не раз заявлял о своих претензиях стать философом № 1 в стране, утвердив свою версию традиционализма в качестве чего-то вроде государственной идеологии России. В этом смысле выход сборника явился мужественным поступком ответственных перед своим делом профессионалов. Тем не менее у многих читателей этой книги осталось некоторое чувство неудовлетворенности: сохранялось непонимание, чем можно объяснить столь значительную популярность этого человека как в России, так и на Западе. Почему Дугин уже в 1990-е годы оказался самым известным философом в России, и почему именно он стал лицом русского патриотизма в среде западных консерваторов? На этот вопрос и пытается ответить наш новый автор, доцент кафедры истории религии и религиоведения философского факультета МГУ Илья Вевюрко.

Тайна Дугина — RUSISTINA.RU